• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: flawed_design (список заголовков)
23:10 

комфорт и хёрт
21:36 

комфорт и хёрт
склепал на коленке аватарки из кусочков манги, минимум усилий и умений вложено, но мне нравится, ах, как же у меня горит, аж полыхает
(bungou stray dogs)

бонус

@темы: мы, Николай Второй, творим, flawed_design

18:03 

комфорт и хёрт

Мы жили у Кукольника, и он был нашим господином. Подвальный житель должен был делать куклам тела. Сейчас... я уже не помню его имени... Моей обязанностью всегда было следить за порядком в поместье. Я был дворецким. Это все, что я о себе знаю.

Нам нельзя было разговаривать между собой. Я не задавался вопросом, почему. Я просто знал это, потому что такова была воля Кукольника, и остальные тоже знали. Мы все были связаны каким-то жутким образом, и он был главным звеном этой цепи.

Мастер, делавший куклам тела, однако, презирал запреты. Он... считал меня своим другом. Было ли это взаимно? Был ли он дорог мне? Теперь я никогда этого не узнаю. Я помню... смутную радость, когда, несмотря на все мои увещевания, он все равно говорил со мной. Я слышал его голос постоянно: когда он был за работой или когда отдыхал. Он без конца что-то рассказывал, говорил о своей прошлой жизни, о любимом виде мороженого, о различных способах приготовления теста, о добродушном бородаче из бродячего цирка. Мне нечего было ему ответить - я ничего такого не помнил - поэтому просто слушал. Он говорил о своем одиночестве и скрашивал его мной. Он всегда был рядом. Тем страшнее стало, когда он исчез.

Кукольник... Что это был за человек? Я всегда уважал его, я посвятил служению ему всю свою жизнь. Но в последние годы меня часто беспокоит одна вещь - не оправдываю ли я себя? Не пытаюсь ли выпросить индульгенцию за все совершенные ошибки? Все это время я спрашиваю себя: не было бы более правильным еще тогда сбежать оттуда, из этого... ада?

Ад. В поместье Кукольника был ад на земле, и это никогда не было пустыми словами. Много лет я вижу обрывки воспоминаний, пугающие меня до безумия, и до сих пор не знаю, что я тогда видел. И видел ли?

Видел ли я расчлененное тело мастера кукольных тел, разбросанное по гостиной? "Какая ирония", - сказал тогда Кукольник, но слышал ли я эти слова или они - плод воспаленного разума? Видел ли я викторианский интерьер, забрызганный литрами черной крови, и видел ли я ужас, застывший в мертвых глазах человека, называвшего меня своим другом? Видел ли всегда аккуратный сюртук Кукольника окровавленным и порванным?

Он приказал мне забыть.

Или же это сделал я сам? Был ли я на самом деле трусом, который не хотел помнить?

Потом появилась она. Она стала новым мастером кукольных тел. У нее было милое готичное платьице и очень выразительное лицо. Она была резкой, всегда говорила то, что думала, и совсем не боялась Кукольника. Она - яркая, радостная, непосредственная... Не переставая, болтала со мной. Я плохо помню, каким был предыдущий мастер, но я точно знаю:

она была совсем на него
не похожа.

В глубине души, думаю... я боялся ее. Кроме того, я боялся, что она тоже исчезнет, и очень скоро. Она прибегала ко мне из своего подвала каждый день. Она заходила куда дальше, чем он. Хвасталась, какое следующее прекрасное тело она создаст. Как хорошо и удобно оно будет. Как оно будет похоже на настоящее, что никто не сможет отличить. Никогда. Как я думаю, подойдут ли больше зеленые глаза или голубые? Она пугала и очаровывала меня.

Затем Кукольник застал нас.

Она носилась по комнате, обнимала меня, бренчала на старом расстроенном пианино, хотя не умела играть, и громко и счастливо смеялась. Я подумал, что это конец.

Он застыл на пороге, он выглядел удивленным, но в глазах его было странное тепло. Увидев его, она защебетала что-то о куклах. Он улыбнулся - я никогда раньше не видел, чтобы он так улыбался.

"Вы, ребята, знаете ведь, что это запрещено?"

"Что запрещено?" - невинно спросила она. "Разве друзьям можно запретить общаться?"

Кукольник посмотрел на меня; мне стало еще страшнее, чем прежде. Я вдруг понял, что ей не обязательно исчезать. Она хороший мастер. Возможно, пришло время найти хорошего дворецкого.

Но он ничего не сделал. "Вот как. Тогда глаза... выбери красные". Я не помню, что произошло потом, но на следующий день я мог говорить с ней и не бояться наказания. Она стала исключением из правила.

С тех пор я не видел Кукольника уже несколько десятков лет.

@темы: текст-образ, flawed_design

21:57 

комфорт и хёрт

Говори
Каждому, кто думал: "Я не знаю, что еще сказать".

Раз­го­вор – об­мен ин­форма­ци­ей, об­мен впе­чат­ле­ни­ями, об­мен жизнью. Что­бы го­ворить о чем-то, на­до поз­на­вать, ис­пы­тывать, пе­режи­вать. Чем боль­ше ты впи­тыва­ешь, тем о боль­шем ты спо­собен ска­зать, тем боль­ше ты спо­собен вы­разить. Ты име­ешь пра­во го­ворить о чем угод­но.

Ты мо­жешь рас­ска­зывать о пос­леднем прос­мотрен­ном филь­ме, вче­ра ве­чером, ког­да вы с друзь­ями си­дели на чер­да­ке, пы­тая древ­ний ви­дик, пы­та­ясь впих­нуть в не­го пот­ре­пан­ную кас­се­ту, и это на­поми­нало вам рас­тле­ние ста­рой девс­твен­ни­цы. Мо­жешь рас­ска­зать, как пи­во тек­ло по под­бо­род­ку, как вы сме­ялись, гля­дя на цвет­ную рябь, пок­ры­ва­ющую изоб­ра­жение сред­не­го ка­чес­тва, но все рав­но на­ходясь где-то там, внут­ри ста­рой ко­медии. За ок­ном са­дилось сол­нце: ли­ловые и ро­зовые лу­чи за­ката ме­шались с я­ич­но-жел­ты­ми ос­татка­ми днев­но­го све­та, рас­те­кались по по­лу и по ва­шим ли­цам – вы ни на се­кун­ду не от­ры­вались от эк­ра­на, но по­чему-то все рав­но за­меча­ли. Вы бы­ли счас­тли­вы.

Ты мо­жешь жа­ловать­ся на гор­ластых со­сед­ских пе­тухов. В че­тыре ут­ра, ког­да ты не пос­пал еще и двух ча­сов, они от­кры­ва­ют гла­за и смот­рят на зо­лотис­тое ма­рево, вре­за­юще­еся в се­ро-го­лубой не­бес­ный мас­сив, и что-то про­сыпа­ет­ся в них, что-то, зас­тавля­ющее их раз­бу­дить всех и каж­до­го: «Смот­ри­те, смот­ри­те на это! Ну же, вот-вот упус­ти­те!» И ты смот­ришь, смот­ришь на смес­тивший­ся го­ризонт, на ис­крив­ленный свет, на мир за се­кун­ду до взры­ва, до окон­ча­тель­ной бес­по­ворот­ной смер­ти, ког­да все ста­новит­ся слиш­ком прос­тым и слож­ным, та­ким, ка­ким мы ви­дим его всег­да. Ты мо­жешь по­делить­ся, что в этот свя­щен­ный мо­мент ты в крас­ках пред­став­ля­ешь, как свер­нешь пти­це шею. Мо­жет быть, набь­ешь по­душ­ку пе­туши­ными перь­ями.

Ты мо­жешь приз­нать­ся, что мысль о бу­дущем все­ля­ет в те­бя ир­ра­ци­ональ­ный ужас: ты ме­чешь­ся, по­те­ешь и бо­ишь­ся вы­ходить из ком­на­ты, те­бе ка­жет­ся, что у те­бя нет бу­дуще­го. Те­бе ка­жет­ся, что его нет ни у ко­го, и мир сжал­ся до раз­ме­ров ко­роб­ки из-под обу­ви, в нем тес­но и тем­но, и душ­но. Впе­ред сту­пить не­куда, ид­ти мож­но толь­ко по го­ловам, а те­бе страш­но-страш­но-страш­но. По­тому что ты зна­ешь: чья-то ступ­ня в мил­ли­мет­ре от то­го, что­бы опус­тить­ся имен­но на твою ма­куш­ку. И ты не уве­рен, что вы­дер­жишь эту ту­шу ве­сом в нес­коль­ко цен­тне­ров.

Ты мо­жешь да­же пе­рей­ти на крик: ты мо­жешь взять в ру­ки флаг и выб­рать до­воль­но вет­ре­ный день, что­бы сим­вол тво­ей сво­боды раз­ве­вал­ся за тво­ей спи­ной, и кри­чать о сво­их пра­вах, о том, что ты та­кой же че­ловек, как и все, ты мо­жешь слить­ся с тол­пой от­вер­гну­тых, и в пес­трой че­шуе вы про­пол­зе­те по ули­цам, вы бу­дете шум­ны, яр­ки и ве­селы, в ушах у вас бу­дет сту­чать кровь и пред­чувс­твие че­го-то боль­ше­го, что от­ча­ян­но вол­ну­ет­ся в теп­лом воз­ду­хе и обе­ща­ет явить­ся к ве­черу, но это не сей­час, сей­час пол­день, это по­том, а сей­час – вы кри­чите вмес­те, вы ды­шите вмес­те, вы – вмес­те.

Ты мо­жешь пе­рей­ти на ше­пот, ес­ли так угод­но те­бе. На­шеп­ты­вать на чье-то ухо глу­боко зап­ря­тан­ные шра­мы и не­зажив­шие руб­цы, на­шеп­ты­вать сти­хи и да­же про­зу, свис­тя­щим ши­пени­ем пог­ру­жать ко­го-то в сло­ва люб­ви. Ты во­лен быть ин­тимным или рез­ким, уг­ро­жа­ющим, ты во­лен быть со­бой или иг­рать дав­но же­лан­ную роль. В бес­цвет­ной ти­хой дро­жи тво­его го­лоса пусть спря­чет­ся страх или не­нависть, по­хоть или бо­лез­ненная от­кро­вен­ность.

Ты мо­жешь петь. Втя­гивая в се­бя хо­лод­ный воз­дух, за­дыхать­ся и дро­жать, но за­певать, чувс­твуя, как звук тре­пещет на кра­ях тво­их губ, хруп­кий и звон­кий, как нес­ме­ло, но рь­яно сры­ва­ет­ся в бес­ко­неч­ный по­лет. Мо­жешь вкла­дывать в песнь все­го се­бя, и она раз­не­сет­ся, раз­ве­ет­ся над до­лами и ущель­ями, эхом от­дас­тся в го­рах, при­зывая из зем­ли тво­их пред­ков, и ты по­чувс­тву­ешь, как бо­лез­ненно лип­ко и слад­ко жжет­ся под ко­жей кровь, как ки­пит и пу­зырит­ся в те­бе древ­ность. А мо­жешь нас­висты­вать не­затей­ли­вый сов­ре­мен­ный мо­тив­чик, что по­бежит по го­роду, за­теря­ет­ся в уз­ких улоч­ках меж вы­соких до­мов, в са­мых глу­боких ще­лях на мос­то­вой отыс­ки­вая твои, толь­ко твои, вос­по­мина­ния, вы­тас­ки­вая на­ружу прош­лую зи­му и пер­вый по­целуй, и му­зыку, что до­носи­лась из клу­ба, в ко­торый вы не пош­ли.

Ты мо­жешь го­ворить на чу­жом язы­ке. Ты мо­жешь пе­реб­рать их все, преж­де чем най­дешь по-нас­то­яще­му свой, тот са­мый, единс­твен­ный, сло­варя ко­торо­го дос­та­точ­но те­бе, что­бы ска­зать, что ты хо­чешь, что­бы быть по­нятым, что­бы быть ус­лы­шан­ным, что­бы не нуж­но бы­ло ду­мать, как вы­разить се­бя, а прос­то – вы­ражать. Ты мо­жешь от­пра­вить­ся в кру­гос­ветное пу­тешес­твие и не вер­нуть­ся до­мой, по­тому что вдруг ока­жет­ся, что дом всег­да был где-то не здесь, а в Мек­си­ке или на Аляс­ке, или в Сток­голь­ме, не­важ­но; и те­перь ты бу­дешь го­ворить толь­ко на швед­ском, учить швед­ские сти­хи, чи­тать швед­ские кни­ги, мель­ком прос­матри­вать швед­ские но­вос­ти и по­ут­ру, вый­дя из до­ма, не уметь за­пом­нить наз­ва­ние швед­ской ули­цы, те­перь уже тво­ей ули­цы.

Ты мо­жешь го­ворить на пись­ме. Все, что ты бо­ишь­ся ска­зать, все, в чем ты бо­ишь­ся приз­нать­ся, ты во­лен выс­ка­зать на бу­маге. Мо­жешь схва­тить пе­ро и пи­сать сти­хи, пи­сать рас­ска­зы, пи­сать кни­ги, се­рии книг, сце­нарии для филь­мов, ри­совать ли­ца, пей­за­жи, на­тюр­морты; фор­ма тво­ей ре­чи не ог­ра­ничи­ва­ет­ся од­ним толь­ко зву­ком тво­его го­лоса. Она да­же не за­кан­чи­ва­ет­ся на сло­вах или гра­фито­вом сле­де от ка­ран­да­ша – ты мо­жешь го­ворить те­лом. Мо­жешь жес­ти­кули­ровать или сто­ять по стой­ке смир­но, мо­жешь при­касать­ся или из­бе­гать, мо­жешь смот­реть в гла­за, в пол или в по­толок; мо­жешь схва­тить за ру­ку в пос­ледний мо­мент и кри­чать, кри­чать, кри­чать, не про­из­но­ся ни зву­ка: «Не ухо­ди!» – и те­бя пой­мут, по­тому что ты име­ешь пра­во и хо­чешь быть по­нятым.

Ты мо­жешь го­ворить о чем угод­но, ког­да угод­но и с кем угод­но. Ты во­лен не ос­та­нав­ли­вать­ся и не за­жимать­ся, ес­ли те­бе хо­чет­ся чем-то по­делить­ся, ты во­лен уби­вать страх си­лой мыс­ли, ты во­лен не толь­ко брать – слу­шать – но и да­вать; твои воз­можнос­ти без­гра­нич­ны, ты мо­жешь все.

Все от­кры­то те­бе.

Но ты молчишь.

@темы: текст-образ, flawed_design

00:06 

комфорт и хёрт
Он не чувствует лед под ногами.

Вокруг меня бесконечность, вокруг меня бесконечность и пустота.

Он не знает, куда идти.

У него ломкие руки, руки-спицы, он бы должен уметь вязать, творить из пряжи свою жизнь, но ничто ему не доступно – нет пряжи, нет вязания, нет подходящих умений. Подходящих умений к жизни. Нитками выложена дорога в рай или в ад, или, может быть, к концу тоннеля, где светит солнце, где все хорошо не за что-то, не за отрезанную руку или ногу, не за проглоченную таблетку, а просто так.

Он не знает, где кончается озеро; его ноги скользят по льду – он хочет упасть, провалиться, утонуть, но не умеет. Он голоден и наг, тонок и бел. Он сам – лед; он сам – снег. Руки-спицы нелепо торчат из костлявого тела, губы похожи на плоские, гладкие, обточенные водой камни, такие же серые, такие же холодные, такие же по-лишнему близкие. Его глаза – пустышки, в них ничего не отражается, в них нет неба и леса, и света, и насыщенной тьмы, в них нет тебя, а это трепещущее робкое ты – единственное, что делает нас единым человеком.

Его шаткие ноги покрыты мхом, мох уже затронул впалый живот. Темно-зеленая ворсистая масса движется и растет, она как опухоль, как мыслящий кокон, что стремится быстрее поглотить будущую бабочку; этот мох живее него самого. Изо мха получается чудесный сосед: при нем он похож на мертвую, высушенную, выпотрошенную страданиями землю.

Он перебирает ногами и движется вперед. Очень глупое действие, бессмысленная попытка, недоумевает пространство, почему они всегда стараются походить на людей, почему поддерживают гнилостное дурное стремление идти вперед или назад, охватывать сразу весь временной поток, закрыв глаза и не учась на своих ошибках? Время – гиблое измерение; хождение по нему еще ни разу никого никуда не привело. Ему следовало бы двигаться вверх или вниз, в крайнем случае – наискосок, если не может оставить ни на секунду свои пагубные привычки. Пространство продолжает недоумевать: почему они всегда цепляются за привычки, почему считают, что привычка сделает их человеком? Если уж они с рождения попадают в чужое время, то это никогда их не спасет. Они, впрочем, не способны на такие простые выводы.

Пространство, впрочем, точно так же не способно учитывать, что все люди – один человек – бесконечно стремятся к смерти. И, может быть, чуть-чуть к ненависти.

Он тоже стремится к ней, но с каждым шагом он забывает, как умирать, и начинает бояться: если я забуду смерть, то забуду жизнь. Он не хочет признаваться себе, что в нем уже давно человеческого – только память, и тут, забывай/не забывай, а все равно ничего не поделаешь. Он ударяет ногой по льду, он уже не знает, к чему это приведет, но он помнит желание сломать лед, он помнит желание перестать дышать, помнит, что воды холодны и опасны и могут заполнить легкие вместо воздуха, даже если не знает, зачем. Но в тщедушном теле нет сил, чтобы заставить взволноваться природный скелет.

Он опускается на колени, проводит рукой по матовой бело-голубой поверхности, та рассекает ему кожу. В нем нет крови: края расходятся, превращая его ладонь в пергамент, ювелирно исполосованный кинжалом – он не чувствует боли. Теплый мох все быстрее укутывает его, уже любовно касаясь шеи – мох будто бы нежен, будто бы ласков к нему. Зрачки пустых глаз расширяются, нелепый каменный рот раскрывается, вытягивается, горло издает каркающий стон – самое сильное, самое яркое выражение ужаса, на которое он теперь способен.

Скоро он забудет, что такое боль. После он забудет, чего боялся: только страх и тревога останутся с ним, терзая и мучая, и он не будет знать, что они и откуда они пришли.

А затем и их не станет.

И тогда не станет меня.

@темы: текст-образ, flawed_design

15:34 

комфорт и хёрт
AU, OOC собственного персонажа.
upd. 07/01/17 Норм, не ООС, просто заместительные такие, что убиться и не жить.
Потом поправлю и выложу куда-нибудь. Неплохо на самом деле.


@темы: текст-образ, flawed_design

голубиный храм светлой магии

главная